Переводчик нобелевских лауреатов объяснил, почему его «клиенты» непонятны простым читателям

0
99

Читая мировых классиков по-русски, мы порой забываем, что знакомимся не с оригинальным текстом. Каким в нашем восприятии будет Шекспир, Гёте, Данте, Мольер, зависит от переводчика – по сути, второго человека после автора. В послужном списке Михаила Рудницкого переводы сразу пяти нобелевских лауреатов по литературе: Томаса Манна, Генриха Бёлля, Элиаса Канетти, Гюнтера Грасса и Петера Хандке. Если прибавить к этому ряду таких культовых писателей, как Франц Кафка, Стефан Цвейг и Эрих Мария Ремарк, то можно с уверенностью сказать, что Рудницкий открыл для отечественного читателя шедевры немецкой словесности. В этом году переводчику исполнилось семьдесят пять. В тревожные карантинные дни корреспонденту «МК» удалось связаться по телефону с Михаилом Львовичем и поговорить с ним о кафкианском мире, встречах с писателями и о том, кто такой идеальный переводчик.  

«В ЦК КПСС считали, что Кафка – духовный отец пражской весны»

— Как переживаете нынешний карантин?

— Я последние двадцать два года своей жизни работаю на дому. Так что мне к своеобразному карантину не привыкать. В светский мир вылезаю достаточно редко. Немного беспокоюсь за близких, да и за себя, возраст всё-таки. Менять из-за этого все жизненные привычки не собираюсь.

— Вы переводили романы Кафки. Сейчас многие говорят, что мы живём в кафкианском мире, согласны?

-У меня немного другой взгляд на Кафку. Самый поверхностный способ воспринимать Кафку – считать, что он всё предсказал. Предвидел и Освенцим, и тоталитаризм. Он предвидел, но с другой стороны, не в общеисторическом масштабе, а через свой взгляд на человека. У него образ человека всегда подан с трагической раздвоенностью между нравственным и безнравственным, природным и гуманным, животным и моральным. Кафка ведь вырос в классической традиции, когда его поколению внушали, что человек – это венец творения, царь бытия, в нём всё прекрасно. Кафка в этом усомнился. Он не один был такой, но он нашёл исключительные художественные средства и способы своё видение показать так, что нам до сих пор страшно. Кроме того, Кафка один из первых в мире мастеров абсурда, а абсурда в нашей жизни, чем дальше, тем больше. Поэтому определённое созвучие и перекличка с тем, что написал Кафка, конечно, присутствует.

— До перестройки в советское время Кафку ведь неохотно издавали?

— Считалось, что Кафка идеологически вреден. В Чехословакии все ревизионистские движения, которые привели к пражской весне 1968 года, начались со знаменитой конференции литературоведов и издателей литературы, посвящённой творчеству Кафки. Послужила ли она толчком или нет, но в ЦК КПСС считали, что Кафка – духовный отец пражской весны, и поэтому в середине 1960-х его издали очень скромным тиражом в десять тысяч экземпляров, половину из которых отправили в страны народной демократии. Достать его у нас было невозможно. Я покупал на книжном чёрном рынке возле Художественного театра. Когда началась перестройка, перевели уже всего Кафку.

— А вы, приступая к переводу, знакомитесь с биографией автора?

— Зависит от текста. Первое, что решаешь, когда берёшься за перевод, хочешь ты это переводить или не хочешь. Я стараюсь не браться за книги, которые моему уму и сердцу ничего не говорят. Дальше о биографии. Некоторые вещи ты уже знаешь в силу образования, что-то проходил по программе. Представление о биографии Кафки, Стефана Цвейга, Томаса Манна, Ремарка имеешь даже до того, когда их переводишь, но начинаешь вникать, конечно, больше. Однако решает не это, а глубокое прочтение самого текста перед тем, как принимаешься его переводить.

Я переводил ещё несколько книг о Кафке, которые были написаны в разное время и разными людьми. Например, эссе Вальтера Беньямина, философа, публициста, теоретика искусства. Он покончил с собой в 1940 году, через 16 лет после смерти Кафки, но успел написать о нём ряд статей, которые вошли в отдельную книгу. Затем работа Элиаса Канетти о письмах Кафки. Последнее, что я переводил на этот счёт, это книга замечательного современного немецкого писателя Михаэля Кумфмюллера «Великолепие жизни», которая посвящена последним годам жизни Кафки и его последней любви. В этих случаях биографии, как вы понимаете, мне были не очень нужны. Сам перевод позволял углубить знания о жизни и творчестве писателя.

— В последние несколько лет вышли ваши новые переводы Манна и Кафки. Насколько сложно браться за текст после именитых предшественников, как, например, Райт-Ковалёва?

— Райт-Ковалева — большой мастер, и она перевела два безусловных шедевра Кафки — "Процесс" и "Замок". Делала она это еще в 60-е годы, к сожалению, не очень хорошо зная общий контекст жизни и творчества автора. Это привело к концептуальным неточностям в ее переводах, отобразившим особенности восприятия искусства Кафки именно в то время. Переводы ведь вообще стареют быстрее, чем оригиналы. Хотя и оригиналы стареют тоже. Попробуйте сейчас почитать Радищева, у вас не очень получится. А перевод стареет быстрее, потому что в нём отражается и время, когда создавался оригинал, и время, когда создавался перевод. Эти две актуальности накладываются друг на друга и обе стареют. До меня «Смерть в Венеции» Томаса Манна переводили трижды: в 1914 году, в 1930-е и в 1960-е годы. Все переводы несли отпечаток своего времени. Когда я их читаю и вижу, что могу сделать по-другому, я не говорю лучше или хуже, но я слышу по-другому, я это делаю. Дальше судить читателю. 

Сейчас, к примеру, почти полностью наново переведён Ремарк, и стало видно, насколько велика разница между старым и новым. Ремарк нашу цензуру устраивал. Он антифашист, писал о любви, но переводили его, мягко говоря, не совсем. И всё, что связано с тонкостью, с изяществом, с глубиной текста, ускользало из переводов.

Издательства предлагают новый перевод ещё и потому, что они не могут договориться по финансовым условиям с родственниками переводчика, которого давно уже нет в живых, и тогда ищут новый перевод. Иногда просто не могут найти наследников. Мне случалось помогать им в этом деле. Впрочем, совсем не всегда старый перевод устаревает.  

«Я обалдел, но, конечно, согласился»

— Как вы стали переводчиком?

— Я не собирался становится переводчиком. Был литературоведом, критиком, занимался издательской деятельностью. В советские времена, чтобы издать книгу, надо было получить на неё две положительные рецензии от специалиста, коим тогда уже считался и ваш покорный слуга. Мне поручили написать внутреннюю рецензию сразу на шесть книжек Петера Хандке. Я их прочёл, сел за машинку и стал писать, но в какой-то момент понял, что моего литературно-критического инструментария, чтобы описать книгу, не хватает и полторы страницы из неё перевёл. Когда меня спрашивают можно ли научить переводу, я всегда отвечаю: научить можно, но только, если у человека есть слух, способность слышать мелодику, ритмику прозы. Видимо, редактор, который мой текст читал, что-то услышал в нём и сказал: «а не хотите перевести повесть Хандке «Короткое письмо к долгому прощанию»? Я обалдел, но, конечно, согласился. Это был мой первый опубликованный перевод. На первых порах мне очень помог старший товарищ, германист Сергей Львович Львов. Он попросил показать перевод, когда тот уже будет готов. Я показал, и первые двадцать страниц он мне почеркал.

— Отчего так?

В переводе важно знать не только, что нельзя, но и то, что можно, границы свободы, которые у тебя есть. Вот этого начинающие переводчики не знают. Это мне Сергей Львович и продемонстрировал.

— Какие ещё опасности подстерегают переводчика?

— Когда работаешь над текстом, который уже переводили и который ты хорошо знаешь, есть риск повторить ошибку своего предшественника. Так у меня случилось с повестью Бёлля «Хлеб ранних лет». Там было место, которое касалось некоторых деталей католического богослужения, о которых я не знал. В итоге воспроизвёл ошибку предшествующего перевода. Потом в последующих изданиях удалось это исправить, потому что мне на неё указали. Есть и обратный пример с переводами на русский язык. Помню в Москву приезжала Розмари Титце, чтобы представить двадцать первый перевод на немецкий «Анны Карениной». Она рассказала, как обстояли дела с переводами Толстого. Говорит, вот читаю абзац в оригинале, а там, к примеру, слово "видеть" в разных однокоренных формах повторяется больше двадцати раз, предыдущие переводчики всё это сглаживали, облагораживали, подбирали синонимы, не понимая, что слово в этом абзаце работает как музыкальный элемент, как повторяющаяся нота. Когда люди этого не слышат, то получается, мягко говоря, некрасиво. Та же беда с переводами Бёлля, у которого очень важна музыкальная структура и далеко не всегда в русской версии получается её передать.

Переводчик нобелевских лауреатов объяснил, почему его "клиенты" непонятны простым читателям

«Ответ Грасса был простой: «Понятия не имею!»»

— Вы встречались с авторами, которых переводили?

— С Генрихом Бёллем я виделся студентом в 1967 году. Совсем мельком. Тогда он приезжал сюда со своими сыновьями и опекал их Лев Копелев. Я был знаком с Копелевым, и меня подключили к этому делу. Виделся один раз. Бёлль правда мне потом очень любезно послал свою книжку. Ну что, мальчишка, студент. Я помогал таскать чемоданы и развлекал его сыновей, водил их по Москве. А мои переводы Бёлля случились, когда его уже не было в живых. 

С Гюнтером Грассом встречался тоже ещё до того, как его переводил. В 1988 году он приезжал в Советский Союз. Я тогда работал в журнале «Театр» и делал с ним большое интервью на публицистические темы: о восприятии изменений в Восточной Европе и о нашей перестройке. К тому времени у нас были изданы только три его книжки: «Под местным наркозом», «Встреча в Тельгте» и «Кошки-мышки. Грасса мало издавали, потому что он поднимал табуированные темы. Во-первых, секс, который в тоталитарной системе никогда не приветствуется, потому что это такая бесконтрольная сфера, и человек в ней проявляется так, что государству невозможно это контролировать. Второе – это политические реалии, поскольку Грасс родом из Данцига, ныне Гданьска, и у него постоянно фигурирует тема малой Родины. Не то, чтобы он в те времена высказывался с симпатией к фашизму, этого никогда за ним не водилось, но он пытается объяснить, что всё было сложнее. Однако все это наша тогдашняя цензура не пропускала. Когда мы с ним встречались, я, к стыду своему, его творчество знал плоховато. Читал только русские переводы, а по-немецки его книг было не достать, в библиотеках они были в спецхране. Уже в 1994 году я обратился к Грассу, когда переводил его роман «Собачьи годы».

— И были вопросы к автору? 

— Да, было несколько мест, в которых мне были нужны конкретные пояснения. Например, в последней главе третьей части идёт описание прогулки героев по Берлину и упоминается какое-то здание с "когтистым фасадом". Нашли возможность написать к Гюнтеру Грассу с вопросом, что это за здание. Ответ был простой «Понятия не имею!». Он не помнил уже, потому что писал об этом в начале 1960-х, а я спрашиваю его об этом в середине 1990-х.

Вы не представляете себе, что это было раньше: спросить автора о чём-то, чего ты не понимаешь в тексте. Отправляешь просто письмо на адрес издательства, на деревню дедушке. Сперва оно идёт по городам и весям. По пути его читают. Все, кто должен и не должен. Дойдёт до издательства, передается автору, автор соблаговолит ответить, оно ещё обратно идёт. Пройдёт месяца два. Хорошо, когда придёт ответ, ты не забудешь, о чём спрашивал. Сейчас это значительно проще. Электронная почта делает это иной раз и в течение дня, и авторы благодарно откликаются.

«Есть авторы, которые хотят быть понятыми, Хандке не такой»

— А что можете сказать о последнем лауреате Нобелевской премии по литературе Петере Хандке?

— Я уже упоминал о моём переводе его ранней повести, написанной в середине 1960-х –«Короткое письмо к долгому прощанию». В 1978 году Хандке пригласили в Москву, чтобы издать его по-русски, потому что он автор эпатирующий, скандальный, выступавший в то время против буржуазного истеблишмента и общества потребления, против засилья авторитетов в немецкой литературе. Он всю жизнь пытался самоутвердиться за счёт борьбы с чем-нибудь или с кем-нибудь, будучи человеком литературно необычайно одарённым. Мы с ним встречались в Москве, в австрийском посольстве, и он даже был у меня дома.

— О чём говорили?

— В основном разговоры носили политический характер. Хандке интересовало, как мы тут все живём, как я отношусь к проблеме, связанной с диссидентами. Он сам скорее сдержанно относился. По крайней мере, помню, что у нас вышел спор о Солженицыне. Причём я в этом споре выступал за Солженицына, а он скорее против. Перевод его повести к тому времени у меня был уже готов, и о нём даже спрашивать не пришлось.

— Как бы вы охарактеризовали его манеру письма?

— Есть авторы, которые хотят быть понятными читателю, стараются его увлечь, Хандке не такой автор. Он считает, что, если читатель не согласится участвовать в его размышлениях на самые разнообразные темы, такой читатель ему не интересен.  

«Переводчик, извините, — это раб»

— А какая, по-вашему, формула идеального перевода?

— Не думаю, что такая формула есть. Я могу сказать, кто такой идеальный переводчик, по моим представлениям. Это человек, который забывает напрочь все свои собственные амбиции и делает всё возможное и невозможное, чтобы адекватно, как это ему представляется, передать все художественные особенности переводимого произведения на родной язык. Понимаете, наша профессия предрасполагает к такой ярмарке тщеславия. Переводчики часто страдают, что их мало ценят, не упоминают их в рецензиях, а ведь профессия эта не скажу вторична, но зависима: без оригинала переводчик никому не нужен. Поэтому возникают подчас такие непомерные амбиции, к которым я отношусь неодобрительно. Переводчик, извините, это раб. Жуковский говорил, что переводчик в прозе – раб, а в поэзии – соперник. Я считаю, что он и в поэзии в известном смысле раб. Просто поэтический перевод – это немножко другая вещь, и там тебя волей-неволей выталкивает на соперничество, а в прозе себя надо забыть. Меняются и запросы времени, которые существенно влияют на наши оценки, поэтому идеального перевода не бывает, а идеальные переводчики случаются.

— Каких переводчиков вы назвали бы идеальными?

— Есть несколько людей, которых я очень чту. Соломон Константинович Апт – великий переводчик немецкоязычной литературы, совершенно замечательный по отношению к делу переводчик поэзии Константин Петрович Богатырёв, трагически погибший в 1976 году. Великим переводчиком был Борис Леонидович Пастернак. У него не было никакой гордыни, но был величайший талант, который иногда возносил его переводы на такие высоты, которые иной раз и оригиналу не снились. Они были несколько отличны от оригинала. Многие спорят о его переводах Шекспира и Гёте, но я перевод Пастернака всегда предпочту любому другому, который может быть выполнен и кропотливо, и тщательно, и даже раболепно, но в котором не будет того вдохновения и той поэтической силы.

Источник: www.mk.ru

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
пожалуйста, введите ваше имя здесь